My branches are waiting for you

Внезапно в Таверну вламывается крайне решительная дама, вышибая своими хрупкими телесами одну дверь за другой. Дверь всего одна, поэтому дама ставит её на место и вышибает снова. Зомби-охранники бездействуют, и я их хорошо понимаю. Поднимать на дам руку нельзя. Что угодно можно, но руку - ни в коем случае.

- Мисс Рейнфилд! Мисс Рейнфилд! - кричит попугай; за свои молодые годы он выучил всего два имени (и полторы сотни ругательств), но Дьявола сейчас звать не стоит, а мисс Рейнфилд... А мисс Рейнфилд пришла сама.

Из кухни немедленно выскакивает повар, хватает попугая прямо за шкирку и бежит прятать в духовку. Попугай не возражает, попугай сам запрыгивает внутрь, запирает себя изнутри и тщетно, но с великим усердием пытается развести огонь.

А мы остаёмся.

What once sparkled is reduced to the dirt beneath your toes

Страннее и страшнее всего здесь ощущать себя лишним. Здесь, где собрались, кажется, все лишние тела и души. Где за случайное убийство кого-нибудь из посетителей полагается штраф в четыре раза меньше, чем за разбитый стакан. Даже здесь.

Бармен мешает ром с машинным маслом; повар бормочет над кастрюлями то ли заклинания эскимосских шаманов, то ли суровый чикагский гангста-рэп; в тёмном и пыльном "детском уголке" Матильда читает оставленным без присмотра детям сказку (дети плачут, но слушают); посетители считают мелочь - а ты, а ты стоишь посреди зала и стоишь. Тебе нечего делать. Мы создали это место, но сейчас оно вполне успешно обходится без нас. Разве не так? Скажи, что не так.

Нет, говорить не нужно. Нужно сделать то, что сделать можешь только ты. Поэтому ты идёшь к себе и возвращаешься с выбранной наугад самой лучшей пластинкой. Ты ставишь её, и ещё где-то минуту наблюдаешь, как таверна наполняется музыкой и становится собой, жутковато-прекрасным Заведеньицем.

А потом идёшь на кухню. Повару нужно помочь с грязной посудой.
_

I won't be home for dinner

Утро плавно переходит в новый день, повар уже накормил всех утренними оладушками и ставит на огонь суп для бизнес-ланча, пальцами заталкивая обратно в котёл какой-то особо упрямый ингредиент. Матильда бегает вокруг с приправами, посыпая содержимое котла то корицей, то кайенским перцем: содержимое чихает и норовит утянуть девочку с собой в котёл. В конце концов, получает по голове огромным кукурузным початком и успокаивается.

Овощи для салата нарезает паучиха, и у неё неплохо выходит. До тех пор, пока из восьми паучьих лапок три не оказываются порубленными в чан с салатиком. Повар, видя это, немедленно бежит вешать на дверь объявление про специальное блюдо в меню. Матильда тем временем отбирает нож у паучихи, которая вошла во вкус и усердно отпиливает четвёртую ногу.

 Жаркое не подгорает; возможно, впервые. Повар сердится и возвращает противень обратно в духовку. Когда на кухне становится нечем дышать от густого чёрного дыма, жаркое вынимается, а на двери появляется второе объявление - про фирменное жаркое с дымком.

На компот из волчьих ягод уже не остаётся времени, поэтому Матильда бежит за кока-колой. Добавим туда керосина и варенья - клянусь, никто не отличит. Даже если выживет.

Приятного пищеварения.
_

Scream out you're alive

За окном дождь и уже вполне себе настоящая гроза, с неуверенным громом и осторожными молниями. Вооружившись пачкой влажных салфеток и бутылкой скотча, мы с поваром разбираем коробки и пакеты с пластинками. Злимся. Нельзя сказать, что они доехали без приключений. Некоторые коробочки покрылись царапинами, кое-где треснули. Расставляем их по алфавиту, сгребаем в кучу, расставляем по размеру и форме, снова сгребаем, расставляем в хаотичном порядке. Среди завалов находится пыльная пластинка House of Pain. Повар презрительно оглядывает её и порывается выкинуть, но я хватаю и прячу за пазуху. Развыкидывались тут.

This is all that we can call our own

Новое здание Таверны оказалось очень даже достойным: уютно свесившись с обрыва, оно всем своим видом напоминает о бренности бытия и небытия. Новое кладбище (ведь не думали же вы, что Заведеньице переедет куда-нибудь в фешенебельные районы?) пестрит чудесными личностями, а у берега, между скал, мирно качается на волнах Усама Бин Ладен. На берегу лежит чьё-то тело, завёрнутое в полиэтилен.

О том, что я пришёл по адресу, стало понятно, когда в меня кто-то больно плюнул вишнёвой косточкой. Я поднял глаза и увидел тсантсу. Она улыбнулась, и от её улыбки мне привычно захотелось умереть.

Внутри оказалось непривычно спокойно, хотя и не пусто. На меня никто не обратил внимания: все столпились вокруг сцены. На которой творится что-то пугающее и завораживающее.
_

Poste restante

Мы сейчас очень далеко: когда ты прочитаешь эти строчки, я буду находиться в поезде, буду читать книгу за книгой и кормить ветчиной старую паучиху, спрятавшуюся в саквояже. Прогноз погоды говорит, что за окном будет солнечно и что бармена, наверное, не укачает, потому что он уже сейчас запасся противоукачивательной фляжкой коньяку и уже потихоньку ей спасается. За твоё и не только здоровье.

 Тем не менее, ни один резидент Таверны о таких вещах, как день рождения её соосновательницы, не забывает. Надеюсь, там всё как надо: в гостях только самые дорогие и самые сумасшедшие, на кухне маленький кулинарный Холокост во имя самого вкусного на свете торта, а на сцене играет что-нибудь хорошее.

Пусть это будут Sick Figures.

 

It's funny but I had no sense of living without aim

На улице то самое время, когда ещё слишком холодно, чтобы идти босиком, но уже бесполезно надевать какую бы то ни было обувь. Расплёскивая на ходу воду из своих ботинок и сапог, мы не спеша брели по улицам почти незнакомого города. Бармен играл на украденном кларнете, я выстукивал какой-то ритм на тугом брюхе старой паучихи, прохожие лениво кидали нам мелочь из карманов, а мы всё шли и шли, глазея по сторонам.
Странный, странный город.